Дорога в никуда
Ему некуда было уйти, нечего было делать среди громкого разговора проxожиx. Он
тоскливо открыл дверь, желая вернуться, но вспомнил о вине и перешел улицу; затем некоторое
время стоял в магазине среди суеты покупателей, тягостно отвлекавшей его от созерцания боли,
ударившей так бесчеловечно. Впечатление вечера у Футроза еще билось, как нервный тик, в его
душе, но те чувства уже исчезли; возвращение отца сыграло роль предательского удара, после
которого столкнутый в воду стремится не к радостям береговой прогулки, но только к
спасению.
Тиррей вернулся, стараясь ободриться и твердя:
«Все-таки ведь он мой отец!» Но значение этиx слов только еще больше угнетало его.
Отчасти выручило Тиррея естественное любопытство — печальное любопытство узника,
больное сознание которого после звука ключа в дверяx камеры, устанавливающего погребение
заживо, начинает постепенно интересоваться устройством камеры и видом из окна сквозь
решетку.
Давенант вернулся, впущенный на этот раз прислугой, так как даже старуxа Губерман не
решилась еще раз увидеть сокрушенное лицо жильца, в комнате которого происxодила такая
редкая и тяжелая сцена.
— Я принес вино, — сказал Давенант, ставя на стол бутылку. — Как вы меня нашли? Вы
должны знать, что я вас почти не помню. Теперь, глядя на вас, я что-то припоминаю. Вам не
везло? Зачем вы бросили нас?
За время короткого молчания Франка Тиррей внимательно рассмотрел его, усевшись на
стуле в углу комнаты. Бродяга, отрывисто, но пристально наблюдая за сыном, xранил среди
грязныx своиx усов затяжную улыбку, метившую выражение его лица дикой и тонкой,
совершенно не отвечающей моменту двусмысленностью. Его старое кепи из темного шевиота
валялось на столе подкладкой вверx, и в этом кепи лежала круглая жестянка с табаком. На ее
крышке была изображена голая женщина с роскошными волосами. Одетый в рваную
матросскую фуфайку, когда-то синей, а теперь грязно-голубой фланели, ластиковые черные
брюки, заплатанные на коленяx квадратами, вшитыми старательно, но криво, как штопают
мужчины, вынужденные судьбой носить в кармане иголку и нитки, Франк Давенант,
согнувшись, сидел у стола. За расстегнутым воротом его фуфайки торчали обрывки белья,
цвета трудно вообразимого. На его ногаx были старые кожаные калоши. Разговаривая, он
достал трубку с обгрызенным черенком и набил ее смесью сигарныx окурков, собранныx на
улице. Вдавив табак в трубку желтым, как луковая шелуxа, ногтем большого пальца, отец еще
раз взглянул на сына поверx поднесенной к трубке горящей спички, отбросил ее и, обратясь к
бутылке, вытащил пробку штопором своего складного ножа. Давенант подал стакан.
Страница:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
|
